Их оружие - камера. Летописцы войны

В рамках выставки Музея кино «Они снимали войну», посвященной военным операторам, 22 июня должен был состояться круглый стол «Их оружие — камера. Летописцы войны», на который мы хотели пригласить действующих операторов, работающих в горячих точках, людей, которые сегодня снимают войну. Но, оказалось, что собрать этих профессионалов в одном месте и в одно время — нереально. Современный оператор — человек, время которого принадлежит войне.

Поэтому, мы решили провести «заочный» круглый стол, так как тема о людях, снимающих войну, как никогда, актуальна сегодня. Мы взяли интервью у трех операторов, которые нашли время в перерыве между командировками.

Евгений Кириченко, военный журналист.

НТВ, телеканал «Звезда»

 

Я работал в Абхазии, в Анголе, Сьерра-Леоне, в Гвинее. Чечня — дважды, Югославия, Афганистан…

Я — военный журналист по специальности. Окончил военное училище, публиковался в окружной газете, в «Красной звезде». А потом меня приказом главкома перевели из войск в 6-ую Отдельную армию ПВО, там создавалась еженедельная армейская газета. Людей было мало, приходилось писать каждый день много текстов. Объездил весь север, на Диксоне был. А потом перевели в Москву. Стал работать на военном телевидении, потом на НТВ. Сейчас занимаюсь военной документалистикой на телеканале «Звезда».

О военной журналистике

О понятии «военная журналистика» стоит поговорить отдельно. Военные корреспонденты, которые служат в Министерстве обороны, освещают жизнь Вооружённых сил. Будет странно, если такой журналист поедет в Сирию или на Украину. Локальные конфликты и, например, Великая Отечественная война — это разные войны. Та война и сегодняшние горячие точки — разные вещи. В Великой Отечественной был мобилизован весь народ. Она поэтому и называлась Отечественной. Иногда я с удивлением слушаю своих коллег, которые приравнивают себя к Роману Кармену или Евгению Долматовскому, то была другая ситуация. Они служили в Красной армии. А сейчас многие получают кайф и адреналин от того, что они съездили на войну.

Мне приходилось несколько раз ходить в атаку. А однажды в Чечне даже организовывал оборону: расставлял гранатометчиков и автоматчиков — вспомнил свое военное образование. Но это другая профессия. Ездить туда за адреналином — это не журналистика, а туризм.

Телевизионный журналист — это умение передать картинку глазами солдата, участника событий.

О впечатлениях

В Абхазии я видел, что идёт гражданская война. В Югославии то же самое. Хуже всего, когда ты видишь, что люди одной национальности стали врагами, причём смертельными. В гражданской войне нет никаких законов. Людьми руководит просто ненависть, кровная месть. Я видел в Абхазии раздутые тела грузин, которые подорвались на фугасах, потому что там минировали ручьи, тропы. Едешь на БТРе, а на сельском заборе висят останки людей. Люди подрывались на минах, просто потому, что не знали, как мины выглядели. Было ощущение, что тебя опустили в сосуд с дерьмом. Это ужасно. Это, конечно, результат всей нашей внутренней политики, развала Союза.

Но когда снимаешь, ты просто становишься документалистом. Я, например, все снимал для истории. У меня сейчас в архиве осталось очень много ценных пленок, я боюсь, не успею все это оцифровать. Пленка вещь недолговечная.

Об авторитетах

Для меня в каком-то смысле учитель в кино — Александр Довженко. Я смотрел документальные фильмы про освобождение Украины, Киева, Харькова, снятые операторами его киностудии. Там есть потрясающие кадры, где они использовали запись интервью, когда люди рассказывали в камеру свои впечатления. Я впервые во фронтовой хронике слышал голоса людей. Как выступал Ватутин в освобожденном Киеве на митинге, что говорили люди. Это было уникально, потому что, несмотря на то, что звукозаписывающая аппаратура была на всех студиях, её старались не таскать с собой. Громоздкая аппаратура, лишнее место в самолёте, в машине, лишний человек. Достаточно было оператору дать несколько коробок с катушками плёнки, ведь каждый метр был на счету. Знаете, сколько в одной катушке плёнки? Тридцать метров всего! Оператор смотрел на счётчик и думал, что ничего нельзя снять впустую. Поэтому в хронике очень много постановочных кадров. Я работал в Красногорском архиве и сравнивал нашу хронику с немецкими кадрами. У них тоже бывали постановки, но у них фронтовые операторы шли вместе с передовыми подразделениями. А наши операторы в основном были во втором эшелоне, в тылу.

О профессии

Сейчас другое дело: технический прогресс и цифровые технологии сделали всех операторами. Профессия фронтового оператора вымирает. Достал мобильный телефон выложил в Ютубе и минута славы у тебя в кармане. Профессионализм оператора заключается в том, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте, а не снимал всё подряд, как многие делают это на Донбассе. Оператору всегда ставится задача.

Я не думаю, что военная журналистика делает людей циничными. Я видел много циников и среди гражданских журналистов. Человек военный, тот, который носит погоны, прежде чем написать, он сто раз подумает, как его слово отзовётся. Потому что его издание будет читать или смотреть министр обороны. То есть, это ведомственная журналистика. На её фоне, конечно, гражданский журналист немного свободнее себя чувствует. Но все равно, когда сравниваешь материалы двух разных изданий, понимаешь, где пропаганда, а где нет.

Об украинских событиях

Во время войны наш поэт Евгений Долматовский, талантливый человек и очень честный, оказался с войсками Киевского округа в окружении. Он был в плену, потом бежал. Сумел переплыть Днепр. И все впечатления: слова лодочника, плач женщин, трагическое ощущение потери Киева — всё это отразилось потом в его стихах. Потом родилась песня «Ой, Днепро, Днепро!» на музыку Марка Фрадкина — и все в ней было выстрадано. Потом военный хор записал эту песню. Текст заканчивался словами «и увидимся вновь с тобой». А потом было вот что: когда форсировали Днепр, освобождая Украину, командование распорядилось подогнать грузовики на передний край и с помощью мощной аппаратуры начали эту песню транслировать в сторону фашистов. И наши бойцы били врага под эту песню «Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали, и волна твоя, как слеза», переплывали Днепр и благодаря этой песне просто безжалостно били врага и шли вперёд.

А всё, что сейчас происходит это трагедия.

Я боюсь, что всё закончится войной. Кровь, однажды пролитая, не сможет обратно вернуться в вену. Насильно мил не будешь. Как заставить жителей Донецка уважать киевскую власть, которая расстреливала мирных жителей из «Градов»?

Дмитрий Кияновский, телевизионный оператор.

Первый канал

       

Я работал в Афганистане в 2002 году, на второй Чеченской войне, во время войны в Ираке работал в американском пресс-центре. В Тунисе, во время арабской весны, в Ливии, в Египте, в Сирии. И на Украине.

О работе в Донбассе

Снимать там — как день сурка. С утра проснулись, поехали снимать всё, что за ночь разбомбили, похороны, больницы. Одно время там, как на нормальной войне было: где-то что-то случилось, поехали, сняли, приехали на базу, перегнали материал в Москву. А потом и ехать никуда не надо было, зашёл в соседний двор и снимай войну. Однажды было совсем «весело»: куда мы ни приедем, там «накрывают», весь день ласточкой падаешь. И блокпост разбомбили рядом с гостиницей, и в больницу попали, в общем, везде прилетало, мы уже не понимали, что происходит.

В Славянске была засада, когда утром проснулись, а ополченцев нет. Потом выбрались чудом. Материал перегоняли через интернет, на окраинах у знакомых ребят. А когда стало совсем плохо, организовали спутниковый интернет, подключили тарелку. Правда, это было очень опасно — по нам могли вдарить хорошо.

Не было ни света, ни воды, в городе работал один магазин. Но при этом гостиница, в которой мы жили, брала с нас деньги по полной. В общем, ситуация сюрреалистическая.

Об отношении к журналистам

Такого правила, чтобы не трогать журналистов, там нет. Пресса — это мишень. Там пытались к нам ребята проехать, но это было невозможно. Две группы телеканала «Звезда» повязали, возвращали потом в синяках. Мы туда приехали вообше непонятно как. Я был последним из журналистов, кто добрался до Донбасса через Киев, потому что был аккредитован на выборах. Приехали без аппаратуры, без бронежилетов, у нас ничего не было сначала. Купили какие-то бронежилеты, чтоб было на чем написать «TV», но это так… Какие-то умельцы в Донецке залудили листы железа в тряпичный чехольчик. Такие вообще не защищают, мелкий осколок — и всё. Каски тоже были какие-то сувенирные, для красоты. Канал не мог нас должным образом экипировать, потому что провезти туда через Киев что-либо было невозможно. Потом ребята уже с российской стороны всё нам привезли: и каски, и бронежилеты.

Отношения с военными были довольно странными. В Славянске обязательно нужно было получить аккредитацию у Стрелкова. Без неё из гостиницы вообще не выйдешь. По-моему, это организовано было правильно. Там же приезжали какие -то странные группы. Были какие-то журналисты с Запада, но нанятые китайцами. Китайцы освещают все события довольно активно и работают до последнего. Они и в Сирии мне встречались, и в Ливии.

С вояками бывали напряги. В то время ещё лица закрывали, сниматься не хотели. Но у нас водитель был хороший, местный человек, он часто в качестве продюсера выступал. Однажды договорился — сняли сюжет про свадьбу. Денек был ещё тот: с утра свадьба, вечером обстрел. Потом снимали похороны ополченца, водитель наш договорился: «Те, кто не хочет попасть в кадр — уходят на 20–30 минут». Ну, то есть, и с вояками можно договариваться, если по-хорошему. А если с дури ломиться, можно и по шее получить, обстановка-то нервная.

О впечатлениях войны

Самое сильное потрясение у меня было в Сирии. Снимаю репортаж, о том, как нашли подземный лаз. Арабы что-то говорят, а я ничего не понимаю. Под землю полез боец, я за ним. И вдруг — в упор пять выстрелов! А я за ним стою, снимаю с двух метров. Вот это была жесть. Потом шесть часов боя, и только после его достали. И я был без броника, без каски. Бог уберег! Но после Славянска мы вспоминали Сирию, как курорт.

История со Славянском другая. Там ты находишься внутри войны. В Сирии ты выезжаешь на работу снимать войну. Жестоко, всё по-серьезному, но сделал свою работу и возвращаешься в гостиницу. Спокойно монтируешь сюжет, ужинаешь. А в Славянске мы жили на войне. Это психологически очень угнетает, деться некуда.

Но и контраст там было, конечно, потрясающий. Обстрел заканчивается, люди идут гулять, на велосипедах кататься. Привыкли уже, это длилось три месяца. Хотя две трети города уехали, там до последнего центр города не трогали, не бомбили. А потом началось… Может, потому и ушли ополченцы, что поняли, в противном случае снесут весь город. Там стреляли прямой наводкой с Карачуна.

О конкурентах

Конкуренции с другими каналами, конечно, там никакой нет. Практически всей картинкой мы делились друг с другом. Естественно, какие-то интервью у каждого были свои, а просто что-то где-то обстреляли, всё друг другу передавали. Иначе работать, просто не получается. Мы же там жили одним большим «колхозом». И ели вместе, и работали.

О том, что «торкает»

Я когда снимаю, практически ни на что не реагирую уже давно. Самое тяжелое снимать разбомбленные дома. Родственники плачущие, дети… Это довольно тяжко, но снимать надо. У меня есть такой критерий: если тебя что-то торкает, значит, это и нужно для эфира. Если уж меня прошибло, то и зрителя прошибёт.

Я когда снимаю, стараюсь отключиться. Потом можно расстроиться, понервничать… Но это потом. А когда снимаешь, нельзя. Психологическое давление очень серьезное. Особенно в Славянске было такое ощущение. В Ливии или в Сирии было по-другому. Там так: ты приехал и снимаешь отстранённо. А когда ты — непосредственный участник, и люди со всех сторон такие же, русские, по-русски говорят, но при этом часть из них тебя дико ненавидит — это другое.

О страхе

Я нормальный человек, мне все время страшно. Бывает животное ощущение, когда ты понимаешь, что спрятаться некуда: прилетит, так прилетит. Что будет, то и будет. Неприятно, когда толпа безумная. Но это бывает по-разному. На Украине ты понимаешь, что если они тебя сейчас вычислят, то всё, хана. Первый украинский шок и был на Майдане. Я там был в самый пик событий: и «небесная сотня», и Крым… С нами сразу перестали по-русски в магазинах разговаривать…

А в Египте или в Тунисе было по-другому. Толпа что-то кричит, а ты не понимаешь, что происходит. Все кричат по-арабски, ты стоишь, снимаешь все подряд. В самой гуще, чтоб была хорошая картинка. И вдруг — раз, тебя почему-то вяжет полиция!

Михаил Фомичев, оператор.

Телеканал РЕН-ТВ

Я работал во многих военных конфликтах. Сирия, Египет, Ирак, Грузия и, соответственно, Украина.

О жестокости войны

Самые сильные впечатления, конечно, от Украины. Это очень жестокая война. Страсти кипят нешуточные. Все остальные войны как-то укладываются в моём понимании в русло «цивильных» что ли войн, а здесь степень ожесточения просто зашкаливает. Жители, пережившие немецкую оккупацию, рассказывают, что даже при немцах не было такой жестокости, что тогда никто не воевал против мирного населения так жестоко, как в эту войну. Здесь почему-то многие считают такой подход пропагандой. Но какая пропаганда? Я в Украине с февраля прошлого года, когда ещё не было такой войны, сам всё вижу, мне бесполезно рассказывать о какой-то пропаганде.

Вы представьте развороченный дом. Заходишь туда, а там куски тел, кровь. Бывало, вытаскивали из этих домов убитых и раненых, в Славянске, например. Всё самое плохое, что есть на войне — случилось здесь, на Украине.

Об отношении к журналистам

Какое отношение к журналистам? Если говорить об украинском конфликте, мне сложно судить, какое отношение с той стороны. Я могу судить только по тому, как погиб мой друг Андрей Стенин. Похоже, его там пытали — но это только моя личная версия. Всех нас, журналистов, там записали в террористы, оккупанты и прочее. Тем не менее, иностранные журналисты там работают, но не могу сказать насколько успешно, потому что все иностранцы кишмя кишат в ЛНР и ДНР, а на украинской стороне, видимо, не очень хотят работать. В ДНР с точки зрения журналистики полная демократия — украинские журналисты, блогеры, все едут, получают аккредитацию и работают.

Жаль, что нет никакого журналистского братства с украинскими журналистами. Хотя в прошлом году мы вытаскивали из плена группу с украинского 112 канала, помогли им.

Военные относятся к журналистам по-разному. Общей директивы на этот счет нет. Все зависит от конкретных командиров.

Кажется, что журналисты на войне ничем не защищены, но это всё относительно. Прилетела мина — и что журналист, что военный тут же оказался не защищенным. Пуля — это самое мелкое, что может произойти. Основные потери идут при артиллерийском или миномётном обстреле, при работе дальнобойной артиллерии. Всё непредсказуемо, тем более при той точности и хаотичности обстрелов, которые ведут украинские военные, невозможно ничего прогнозировать.

Для нас это обычная работа. Сложились какие-то отношения хорошие между группами с разных каналов. Обмениваемся рабочими материалами, никакой конкуренции как «на гражданке» нет. Здесь нет смысла конкурировать, потому что то, что происходит здесь и в Москве, это, как говорится, две большие разницы.

О войне в Донбассе

Журналист воевать не должен. Если уж воевать, то заниматься этим делом должны люди обученные. Сначала надо пройти обучение, а потом брать оружие в руки — иначе будешь пушечным мясом. В непризнанных республиках тоже воюют непрофессионалы, но они учатся на ходу, ускоренным методом.

Все признают, что это очень странная война. Странные перемирия, не понятно, чем обусловленные, может быть, финансовыми отношениями, олигархическими разборками, я не знаю. Но по моим ощущениям, и население, и ополченцы сами против этих перемирий. Потому что, если вражеская сторона стоит вплотную к городу, и у неё есть возможность долбить — какое перемирие может быть? Одна из особенностей этой войны в том, что украинская артиллерия бьёт по объектам инфраструктуры: подача воды, газа, электричества. В первую очередь бьют по этим точкам, чтобы лишить мирное население бытовых удобств, создать хаос и добавить страданий, прежде всего мирным жителям. Это действительно какие-то фашистские методы.

О «мирной» журналистике

Пожалуй, мирные репортажи я сейчас снимать уже не хочу. Вы же видите, какой контент сейчас на телевидении. Все эти кошмарные шоу. Порой, кажется, что люди, которые их делают не очень вменяемые. На одном конце страны — война, а на другом какой-то праздник жизни.

О внутренних ощущениях

После съемок войны меняешься, конечно. Становишься ли циничнее? По отношению к кому? К этим людям, которые не адекватно оценивают значение происходящего, которые заняты чем угодно, но не испытывают никакого сочувствия к тем, кто попал в трудную ситуацию? Сейчас же реально атмосфера кошмарная, то ли подготовка к большой войне, то ли уже начало большой войны. Как в этой атмосфере можно весело прыгать по лужайке — я не представляю. У меня ощущение, что большая часть населения находится в странном состоянии сознания.

О страхе

Бывает очень страшно. Если кто-то говорит, что не боится ничего — это не так. У военных- один страх, у гражданских другой. Но страшно бывает всем.